Оставьте свой отзыв о работе
   

«Достижения»

Партнёрство с группой компаний
«Базовый элемент» и Фондом
«Вольное дело» Олега Дерипаска




Исторический партнер
Кубанского казачьего хора

Технические партнеры



Информационные партнеры
Кубанского казачьего хора





Научная деятельность

Всероссийская научно-практическая конференция «Этнокультурное пространство Юга России (XVIII – XXI вв.». Краснодар, ноябрь-декабрь 2013 г.

 

Дмитриев В.А., г. Санкт-Петербург

ТРАДИЦИОННО-РЕГИОНАЛЬНАЯ ФОРМА ИНДУСТРИАЛЬНО-ГОРОДСКОЙ КУЛЬТУРЫ (ПО МАТЕРИАЛАМ КУЛЬТУРЫ  НАРОДОВ СЕВЕРО-ЗАПАДНОГО КАВКАЗА)

Формулировка индустриально-городская культура принадлежит известному советскому этнографу С.А. Токареву. Оно было предложено для обозначения явлений, имеющих этнографическую оценку, но присущих культуре народов промышленно-развитых стран [1]. Для своего времени термин точно определял природу происхождения компонентов явления: их производство промышленным способом и урбанистическую среду потребления культурных ценностей и проживания самих народов. Со временем представление об урбанистическом факторе несколько изменилось, благодаря частичной децентрализации городских поселений, массовому проникновению урбанизма в жизнь сельского населения. Приток сельского населения в города, а с последней трети ХХ в. выходцев из  среды азиатского и африканского населения в города-мегаполисы Европы и Северной Америки показал появление двух разновидностей индустриально-городской культуры – культуру жителей европейских стран, прошедших промышленную революцию до середины ХХ в.,   и культуру современных мигрантов, новых  жителей мегаполисов. Третью, самую значительную категорию, составляет культура  населения  собственно бывших сельских пространств, небольших городов и даже крупных провинциальных центров, усвоивших принципы урбанизма, но остающихся в прежних местах обитания, также как и колонистов этих мест, там же и прошедших урбанистическую революцию.   

С тем, что прошла новая  революция, приведшая к распространению информационных технологий в  дополнении   к распространению собственно промышленного производства,  претерпел трансформацию и смысл понятия  «индустриальный», поскольку на поток оказалось поставлено производство не только вещей, но и идей. Хотя можно сказать, что понятие стало просто более емким.

Т.о. произошло только  осовременивание концепции, но не снижение ее актуальности, тем более что  именно движение индустриально-городской культуры входит в понимание  глобализации-нивелирования феноменов культуры под европейские образцы. Последнее не совсем точно, т.к. европейский канон  представляет один из ее вариантов, хотя признается, что другие варианты индустриально-городской культуры возникают в результате модернизации, т.е. внедрения элементов вестернизации. Другое дело, что, например, в СССР, регионы свою порцию вестернизации получали уже в адаптированном виде. То, что индустриально-городская культура может иметь различный национальный и региональный характер, делает ее предметом этнографического изучения [2].  Присутствуют два основных приема определения значения категории: сопоставление с категорией «современности» и противопоставление категории «традиционно-бытовая культура». Данное противопоставление не является окончательным и однозначным, т.к. наличие традиции не отвергается, и инновационная культура сохраняет преемственность по отношению к традиционно-бытовой, хотя бы в памяти носителей этой преемственности. Изучение индустриально-городской/современной культуры представляет большую сложность для этнографического исследования, т.к. в отличие от традиционно-бытовой культуры в традиционном обществе, достигавшей границ культуры этноса и, тем самым, охватывавшей все поле наблюдения исследователя, индустриально-городская культура в современном обществе занимает малую зону  всего арсенала используемых этносом культурных форм, в большой степени сливаясь с элементами общечеловеческой или деэтнизированной культуры.    Выделение индустриально-городской культуры этноса означает отделение тех компонентов, которые, (а) наследуясь,  воспроизводятся нетрадиционными способами; (б) являются порождением урбанизма и промышленного производства, но используются по канону традиции; (в) не имеют признаков этничности, но используются в соответствии с этническими целями или целями, отвечающими установкам традиционных социокультурных групп. Принято  сопоставлять индустриально-городскую культуру с профессиональными формами художественного творчества (что имеет отношение к зримым и особо зрелищным видам культуры), а в области поведенческой соционормативной деятельности со вторичными формами культуры, т. е. имеющими формальное сходство с ранее существовавшими паттернами культуры, или возникшими в том же формате, но после разрыва процесса трансмиссии традиции [3].

Находясь в поле данных определителей, предпримем попытку описать индустриально-городскую культуру региона Юга России, опираясь на материалы по северокавказской этнографии.  

Юг России – условно такой регион, в котором происходит взаимодействие южнорусской культуры и культуры народов Северного Кавказа. С позиций изучения индустриально-городской культуры интерес представляет осовременивание культуры северокавказских народов и  восточных славян Северного Кавказа вместе с нарастанием признаков местной региональной общности. 

Технологическое и политико-экономическое доминирование до начала 1990 гг. было за русско-европейской культурой, хотя в советские годы национальная политика   препятствовала превращению русской культуры в цементирующее свойство региональной культуры [4], а местная доминантная группа славянского населения – северокавказское казачество  была лишена после Октябрьской революции и Гражданской войны лидирующей функции. После распада СССР и снижения значения общероссийского центра стало заметно расслоение фактора, определяющего  общие контуры региональной культуры. Часть местных русских превратилась в «перевернутое  большинство», русская бытовая культура и стиль поведения потеряли престижность, стало возможным демонстрировать принижающие официальную культуру и ее, в основном восточнославянских, носителей действия в виде демонстрации некоторых форм специфического «кавказского» поведения. Имеются в виду вызвавшие громкий резонанс такие поступки северокавказской молодежи, как исполнение лезгинки на площадях больших (и даже весьма удаленных от Кавказа городов), стрельба на улицах при движении свадебных кортежей. Объяснение таких поступков национальными обычаями справедливо, но формально и отчасти, взятые из фонда внутренней культуры паттерны свадебного ритуала (в котором действительно присутствовали элементы воинского поведения) специально выносятся на пространство межэтнической границы. То, что эти действия как бы не адресованы зрителям-некавказцам, еще более создают у последних ощущения агрессивного вторжения в их среду. С другой стороны, именно такого проявления кавказского духа и ожидает от приезжих  житель российского города. Для дальнейшего существования бикультурного южнорусского мира (что касается и жителей российских городов в других частях РФ) было бы весьма опасным дальнейшее развитие межэтнического контакта в оппозиции «герой (воин)» - «обыватель (труженик)».

Следует отметить, что казачество, в т.ч. северокавказское, дает пример встраивания «героя» в структуру большого российского социума, но пример  не заразительный, ни в региональном, ни в общегосударственном масштабе. При этом стиль казачьего поведения обретает демонстративно-охранительную форму - поддержание локального порядка: порядок в казачьей станице, в местах массового скопления народа в больших городах, порядок во времяпровождении несовершеннолетних (так, стали следить за тем, чтобы дети и подростки были в вечернее время под присмотром родителей), образцовые воинские части. Одновременно это и сигнал властям, не имеющим концепции порядка, в том числе регионального.

Следующим изменением, произошедшим с внешними факторами воздействия на региональную культуру, в т.ч. юга России, является то, что современная европейская культура стала в регион поступать без русского посредничества, и образцы западной культуры получили большую престижность, чем российско-европейской. Имеют место образцы прямого синтеза западных и северокавказских культурных элементов, пока в качестве примеров называют образцы поп-культуры. Однако, общей идеологемой является неприятие западного образа жизни и мировоззрения, определения цивилизационной позиции себя на Востоке (в Восточной Европе вместе с православием, в Турции и на Ближнем Востоке вместе с исламом).

Безусловным признаком принадлежности региональной общности Южной России и Северного Кавказа (включая Дагестан) является базовое использование русского языка. Сфера распространения русского языка продолжала расширяться, он занимает позицию языка делопроизводства, языка официального и публичного общения, русский язык  вышел за рамки языка межнационального общения, эволюционируя, возможно, в направлении второго родного языка с прогнозируемой пиджинализацией. Имеет смысл только упомянуть о воздействии языка на характер мышления, даже, обращаясь к англицизмам, русский язык полностью способен описать все явления современной культуры, но не может заменить собой область внутриэтнической номинации. Минимум воздействия экзогенного российского фактора легко прогнозируем по модели любой бывшей колониальной империи (или, показательней, современного Сомали): язык метрополии является языком чиновников и интеллигенции и адаптированным языком  межнационального общения, индустриально-городская культура делится на европеизированную культуру элиты и культуру низов, представляющую своего рода архаику, наполненную    предметами индустриальных технологий (компьютер, мобильный телефон, автоматическое оружие, автомобили, солнечные батареи и т.д.). Пока до такого минимума в реальной ситуации далеко, учитывая, что юг России не Сомали.

Продолжая говорить об экзогенных факторах существования индустриально-городской культуры народов Южной России, следует  отметить два обстоятельства: с одной стороны, нет ясности, в каком именно виде будут далее соотноситься российский (экзогенный) и региональные (эндогенные) факторы, что зависит также и от того, как будет через 2-3 поколения выглядеть биполярная славяно-кавказская общность юга России, с другой стороны, имеющаяся индустриально-городская культура данного региона  пока имеет форму, сложившуюся в советский  исторический период.

По первому обстоятельству можно отметить, что биполярность исторически присуща региону, ее конфронтационные формы являются содержанием определенных периодов, к которым относится и современный (возможно, экстремум конфронтации уже позади). Мирные и военные обстоятельства стимулируют разные зоны культуры: в военное время развиваются локальные субкультуры и стимулируется дивергенция мужской и женской субкультур; в мирное время больше возможностей для развития единой этнической культуры. Нельзя не отметить, что конфронтационность в первую очередь имеет идеологические формы, связанные с интерпретацией событий прошлого. Для народов Северного Кавказа компонентом национального сознания являются  воспоминания о Кавказской войне, сталинских депортациях, методах «восстановления конституционного порядка» 1990-2000 гг. Понятно, что в них присутствует и антигосударственная составляющая. Ее полностью лишено сознание казаков, оно практически отсутствует в сознании русских и украинцев, более поздних переселенцев, если только для этого не имеются личные причины.

 Современным творцом культуры в регионе является представитель поколения, сформировавшегося во время конфронтации, но также и представитель времени лакуны в развитии этнической культуры мирного времени. В связи с этим возможно предполагать  наступление времени творчества форм вполне единой региональной  индустриально-городской культуры с достаточно большим числом ее этно-идеологических интерпретаций. Не исключено, что это время уже пришло.

Советская внутренняя политика способствовала развитию этнического сознания, течение  же социально-экономических процессов объективно способствовало сокращению области зримой этнической специфики и насыщению бытовой сферы  предметами промышленного производства. Естественным следствием была активизация этнического начала в сфере сознания и снижение его в области предметного насыщения бытовой сферы. Однако, в обоих случаях, просматривается синтез этнических традиций и их современного объектного наполнения.

В одной из последних публикаций, группе статей сборника «Поликультурное пространство Российской Федерации – Культура Южной России [5], отведенных характеристике современной культуре Южной России  (реально культуре народов Северного Кавказа), большое внимание уделено профессиональной художественной культуре, признанной важной категорией индустриально-городской культуры. Считаем возможным отметить ряд сделанных выводов:  

- Формула советского времени: социалистическое по содержанию, национальное по форме в отношении народного  искусства, вела к замыканию отдельной этнической культуры в собственном пространстве, к консервации ее наиболее архаичных форм.

- Все профессиональное художественное творчество – порождение советской модернизации культуры, но с признаками влияния собственных традиций, в результате  даже смена клубными видами самодеятельности народного театра не являлась столь радикальной, если вспомнить о манифестациях певцов джегуако в кунацких; 

- Художественная литература, включая принятие романа как своеобразной высшей ступени развития художественной литературы, получила только внутрирегиональное распространение. Не получили развития ни балет, ни опера. При этом музыкальная культура реализовалась в фигурах известных дирижеров, работающих в столичных городах – Ю. Темирканова, В. Гергиева, В. Дударовой; 

- Появились и расцвели привнесенные формы художественной культуры – живопись, графика, скульптура. Традиционалистские ограничительные требования культуры ограничивают механизмы роста в отношении тех форм культуры и искусства, которые корнями восходят к архетипам данной этнической культуры, но не препятствуют внедрению новых видов искусства.

- Сложились формы профессионального художественного творчества: поэзия крупных личностей - представителей народа с их обращением к фольклорным символам и формам русской классической поэзии, развивалось самодеятельное и профессиональное декоративно-прикладное искусство, фольклорный элемент сохранился в песнях и танцах.

Со своей стороны добавим, национальный танец представляет сейчас компонент  индустриально-городской культуры, но в двух разновидностях: вернувшийся прием молодежного досуга, вынесенный из пространства кунацких в общественное пространство (танцы на площадях и перед важными общественными зданиями, танцы на турбазах - т. е. в данном случае в местах, схожих с кунацкими), и танцы профессиональных (при всей относительности данного слова, поскольку в составе такого ансамбля мог танцевать любой молодой человек или девушка) участников, собственно и представлявших национальную культуру  в советское время. В профессиональных фольклорных коллективах определился и сохранился  тип регионального северокавказского костюма, признание этого типа одежды состоялось в том, что в 1970 гг. такие костюмы брали девушки напрокат как свадебные.

Сформировался локальный северокавказский тип профессионализации (нечто подобное наблюдается в Южной Сибири, но с отставанием) в области декоративно-прикладного искусства, когда появляются мастера, не только особо качественно готовящие образцы знаковых предметов традиционно-бытовой культуры, но и выступающие восстановителями нормативного, но полузабытого дизайна предмета и утраченных технологий.  Каждый из них совмещает функции исследователя, художника и технолога, а их изделия являются современными модельными образцами категорий традиционной художественно-материальной культуры. По сути, такие реконструкции близки к тому, что называется экспонатом, но предназначенным не для музейного  консервирования и экспонирования, а для сходного использования в домах вновь появившейся национальной элиты. С одной стороны, идут эксперименты с женской праздничной одеждой, с другой, с ювелирными технологиями в широком смысле в изготовлении престижных вещей (украшения, оружие, золотошвейные изделии и пр.). Этих мастеров много, поэтому упомянем только несколько имен из числа адыгов: мастера-изготовителя узорных циновок и музыкальных инструментов Н. Гучева, ювелира, оружейника, мастера золотошвейного промысла В. Мастафова, ювелира А. Евтых, модельера женского костюма М. Саральп.

Сходство в выдвижении профессиональных мастеров, работающих в области традиционных художественных ремесел, очевидно, отмечается и в казачьей среде, чему примером может быть фигура народного мастера М. И. Скворцова.  В Дагестане, где художественное ремесло было сосредоточено в коллективных  промыслах, выделение аналогичных фигур проходило по несколько иному пути.  

Профессионализм современного декоративно-прикладного искусства и появление форм не-прикладного искусства свидетельствуют о сужении  круга лиц, воспроизводящих символы этнической культуры, что характерно для индустриального общества. Правда, это сужение компенсируется т.н. самодеятельный художественной деятельностью с ее размытыми правилами, как правило, невысоким качеством и отсутствием требования официального признания.   Об этой сфере бытовой культуры региона, как и об инновационном виде самовыражения в общении в сетях мировой паутины, известно немногое. Потенциально сфера самодеятельного творчества может иметь большие размеры, так, например, в Стамбуле число «домашних» художников, курируемых муниципальной организацией  ISMEK, насчитывает несколько десятков тысяч.  

 Очевидно, бытовая индустриально-городская культура не столь монолитна, как традиционно-бытовая культура этноса, и существует в виде отдельных сегментов, соответствующим социальным, профессиональным и другим группам внутри этнических общностей. В соответствии с определением  индустриально-городской культуры, носителями ее типических свойств в наибольшей мере должны быть современные сельские жители, усвоившие навыки урбанизма и пользующиеся достижениями технологически развитой цивилизации.

Прежде чем перейти к описанию компонентов характеризуемой культуры в реальном измерении, отметим, что областями сохранения традиций являются сферы, во-первых, мелкотоварного и внутрисемейного производства и, во-вторых, семейно-общинного быта. В данном плане интересна диссертационная работа Е. Капустиной, посвященная истории и практике современной отходнической активности горцев Дагестана, где  их трудовая миграционная деятельность предстает как развитие традиций отхода как способ обеспечения нужд семьи, так и поддерживания в динамическом равновесии системы межобщинных (тухумы) и внутриобщинных (джамааты) групповых отношений. При этом (выращивание ли лука даргинцами в Ростовской области или работы дагестанцев в нефтедобывающих районах Западной Сибири) возникает традиционная пространственная система, состоящая из родного селения (аула) и временного поселка во внешней среде (кутана) [6].

Примером сформировавшейся индустриально-городской культуры является культура современных черноморских шапсугов, небольшого адыгского этноса (или субэтноса), селения которых стали в ХХ в. периферией курортных центров Большого Сочи и Туапсинского района Краснодарского края. Профессионально большая часть населения шапсугских аулов связана с городами и поселками городского типа, участвуя в обслуживание курортов и городской инфраструктуры. Оставшееся население занято в лесоразработках, в советское время работали на уборке чая и фундука. Сейчас же сбор фундука и традиционное занятие адыгов пчеловодство имеют характер мелкотоварного производства, дающего продут для продажи приезжим на местных рынках. В 2000-гг. жителями аулов было освоено обслуживание туристов (продажа вина, фруктов, медовой продукции, но и обеспечение развлечений: турпоходы, демонстрация достопримечательностей, организация праздничных вечеров, застолий, выступление самодеятельных фольклорных ансамблей с экзотическими номерами и пр.), что ранее не вполне приветствовалось. Все основные продукты питания приобретаются в магазинах, но из них с добавлением продукции приусадебного участка готовятся блюда национальной кухни.   

Жилищем служат дома южнорусского типа и его позднейших модификаций, однако, есть основание полагать, что их появление было результатом двух линий развития: действительно заимствования планировки южнорусского «крестовика» как процесса региональной унификации; и эволюции традиционного дома с безграничной усадьбой в лесной зоне через формы совмещенных под одной крышей усадеб, хозяйской и гостевой, и домов с открытой галереей по всем сторонам жилища. Одежда полностью европеизирована.

Примечательной особенностью домашнего быта является  своеобразный музей, т.е. несколько предметов традиционного быта, наделенных высокой семиотической значимостью: ступка для толчения каштана и лопатка из каштановой древесины для размешивания пасты при ее приготовлении (каштан символ родной природы, спасающей в годы голода), столик на трех ножках (блюдо на ножках – непременный в прошлом атрибут обыденного и праздничного застолья, топор-нож «цалда» (инструмент расчистки участка от кустарника и оружие крестьянина), намазлык из шкуры животного и бурка – верхняя одежда мужчины, находящегося в походе. Эти вещи обязательно демонстрируются, но далеко не каждому встречному.

Названный набор представляет признаки национальной культуры в частном доме. Для представления нематериальных ценностей служит местная газета «Шапсугия» орган Адыге Хасэ (общественной организации - народного парламента черноморских шапсугов).

Системой семейных обрядов (рождение, свадьба, похороны) охвачено с поправкой на более тесное общение родственников почти все население Черноморской Шапсугии.

Удивительным является не столько сохранение фамильной (тлъяко) системы, сколько уход семейных связей в сторону от официального внимания к ним. Так, формально единицей учета является в аулах хозяйство отдельной малой семьи, даже представляющей семью из одного человека. Только специальное исследование показывает, что такие семьи продолжают составлять большесемейный коллектив из 3-4 поколений. Квартально-фамильная организация поселений существует, как в явном виде (пример а. Б. Кичмай), так и,  в основном,  в социальном пространстве (пример а. Калеж).

Большой интерес представляет то, что в числе основных этнических ценностей общности сами шапсуги называют кодекс  морально-этического поведения адыгов – адыгэ хабзэ. Такой свод правил, в общем, общечеловеческого значения, но считающихся сугубо этническими сейчас акцентируется многими народами Кавказа: адыгский адыгэ хабзэ, осетинский намус, карачаево-балкарский намыс, абхазский апсуара выступают интегративным признаком этноса, неким обоснованием правомочности его места в мироздании.

Данные этические комплексы, как и виды народного этикета не относятся к порождениям современности, являясь исторически  сложившимся культурным достоянием. Речь может идти только о формах осовременивания: гиперболизации их гуманистического содержания и использования их как темы для представления ценности своей культуры в межэтническом диалоге. Возможно, важным свойством современной этнической культуры является выделение презентируемых для внешнего восприятия этнических аутостереотипов, имеющих широкий спектр разновидностей (бытовые разъяснения, «домашние» и официальные музеи, художественная культура, публикации исторических исследований и т.д.). Особо было перспективным связать презентируемые стереотипы этнической культуры с рефлексией по поводу различного рода  компонентов традиции (место в региональном структуре этнических диспозиций, принципы социальной организации, некоторые специфические обычаи: гостеприимство, аталычество, куначество, кровная месть и т.д.).

Примечания

  1. Токарев С. А. О задачах этнографического изучения народов индустриальных стран. — Советская этнография. – 1967. –  № 5. С.133-142.
  2. Дмитриев В.А. К определению характеристик понятия « индустриально-городская культура». // Этнокультурные процессы: Традиции и современность. Л.: 1991. С.- 11-51
  3. Чистов К.В. Традиционные и вторичные формы культуры. // Расы и народы. – 1975. – № 5. С. 32-41.
  4. Черноус В.В. Россия и народы Северного Кавказа: проблемы культурно-цивилизационного диалога. // Научная мысль Кавказа. – 1999 . – № 3. С. 154-167.
  5. Культура Южной России. / Отв. ред. Х.Г. Тхагопсоев.  «Поликультурное пространство Российской Федерации в семи книгах. Книга 2. СПб.: 2012. 
  6. См.:  Капустина Е.Л. Отходничество в Нагорном Дагестане как социальное и культурное явление (конец XIX – начало XXI вв.) // Традиции народов Кавказа в меняющемся мире: преемственность и разрывы в социокультурных практиках. СПб.:  2010. С.356-401: Она же. Трудовая миграция: экономическая стратегия и элемент социальной жизни (опыт современного горного Дагестана) // Этнографическое обозрение. – 2010. – №1. С. 24-32. 
Художественный руководитель хора Захарченко Виктор Гаврилович

Ансамбль «Казачья душа»


Оркестр камерной музыки «Благовест»


Кубанский казачий ансамбль «Кумовья»

– Юбилей Кубанского казачьего хора – важная веха в истории российской культуры. подробнее..


– Много я слышал замечательных хоров, но такого профессионального – по содержанию и голосам – не припомню.



– Как сегодня на Божественной литургии пел Кубанский казачий хор – таким же слаженным должно стать российское казачество!



– С момента основания в вашем хоре объединились лучшие творческие силы щедрой Кубанской земли подробнее..



- Именно в песне передается от поколения к поколению то, что заповедали нам предки: жить по совести, по душе, по сердцу. Это и есть те корни, от которых питается искусство великого маэстро и питает нас. подробнее..



– Если вдумаетесь в смысл песен Кубанского казачьего хора, то поймёте, что в них нет ни одного пустого слова. Этот коллектив – величайшее наше достояние, неотъемлемая часть быта и культуры России. подробнее..

- Именно в песне передается от поколения к поколению то, что заповедали нам предки: жить по совести, по душе, по сердцу. Это и есть те корни, от которых питается искусство великого маэстро и питает нас. Вот откуда такая мощная энергетика. Страна за последние 30 лет пережила много перемен, но главное осталось неизменным – наш народ. А он жив, пока существует его стержень – нравственность, одним из хранителей которой является Виктор Гаврилович Захарченко.
А я чувствую себя русским только на концертах Кубанского хора. В каждом русском человеке есть казачий дух, а значит, переживание за непокоренную и святую Русь. Если вдумаетесь в смысл песен Кубанского казачьего хора, то поймёте, что в них нет ни одного пустого слова. Этот коллектив – величайшее наше достояние, неотъемлемая часть быта и культуры России.
– Юбилей Кубанского казачьего хора – важная веха в истории российской культуры.

Этот старейший отечественный народный коллектив по праву славится богатейшими традициями, высокой певческой культурой и неповторимым исполнительским стилем.
С момента основания в вашем хоре объединились лучшие творческие силы щедрой Кубанской земли — артисты и музыканты, обладающие яркими и самобытными дарованиями. Поэтому его выступления всегда пользуются огромной популярностью и проходят с аншлагом как в нашей стране. Так и за рубежом. И сегодня вы достойно представляете народное искусство на самых известных площадках мира, завоевываете высокие награды на престижных международных конкурсах.